Есть сериалы, которые смотрят все, но обсуждают снисходительно — как будто признаться в том, что тебе нравится, стыдно.
«Отчаянные домохозяйки» восемь сезонов жили именно в этой зоне: рейтинги гигантские, критика сдержанная, аудитория — преданная и слегка оправдывающаяся. «Ну, это просто развлечение». Но развлечение, которое держит у экрана сто миллионов человек в пике популярности, никогда не бывает просто развлечением. За идеальными газонами Вистерия-лейн скрывалось кое-что более интересное, чем очередная мыльная опера.
Марк Черри создал сериал в 2004 году — и попал в момент с той же точностью, с какой Форман попал в семидесятые. Америка Буша-младшего, война в Ираке, культ семейных ценностей как государственной риторики, suburbia как образ правильной жизни — и вдруг сериал, который берёт этот образ и методично, с улыбкой, разбирает его на части. Каждый дом на Вистерия-лейн — это фасад. Каждый брак — договор с невидимыми условиями. Каждая женщина за этим фасадом — человек, которому не хватает воздуха. Черри не делал революционное кино. Он делал кое-что хитрее: упаковывал довольно радикальный взгляд на женское существование в глянцевую обёртку с детективным сюжетом и саркастичным закадровым голосом мёртвой соседки.
Что ещё интересного?
Голос Мэри Элис Янг — один из самых удачных нарративных приёмов сериала. Мёртвая женщина рассказывает истории живых — и в этой конструкции есть что-то принципиальное. Она видит всё, она понимает всё, она не участвует ни в чём. Это одновременно греческий хор, ироничный комментатор и напоминание о том, чем заканчивается жизнь, посвящённая исключительно поддержанию видимости. Приём работал особенно хорошо в первых сезонах, когда авторы ещё помнили, зачем он нужен.
Четыре главные героини устроены как четыре версии одного и того же вопроса: что значит быть женщиной в пространстве, где от тебя ждут определённой роли? Линетт Скаво — женщина с карьерой, загнанная в материнство и медленно сходящая с ума от несоответствия между тем, кем она хотела быть, и тем, кем она стала. Бри Ван де Камп — перфекционизм как броня, идеальный дом как способ не чувствовать ничего лишнего. Габриэль Солис — красота и сексуальность как валюта, которую она научилась тратить, но не научилась копить. Сьюзан Майер — вечная романтическая героиня, которая существует в режиме катастрофы и при этом искренне убеждена, что всё идёт по плану.
Все четыре — карикатуры. И все четыре — живые люди. Это тонкий баланс, который сериал удерживал с переменным успехом, но в лучшие свои моменты удерживал блестяще. Линетт в сцене нервного срыва в первом сезоне — это не комедия и не мелодрама, это точное попадание в состояние, которое миллионы женщин узнали мгновенно и которое до этого почти не существовало на экране в таком виде. Бри, прячущая алкоголизм за безупречной сервировкой стола, — это портрет человека, которому стыд стал важнее правды. Черри умел в такие моменты — и жаль, что доверял им не всегда.
Актёрский ансамбль — отдельная история. Фелисити Хаффман играла Линетт с такой физической точностью усталости, что смотреть на неё было местами некомфортно — в хорошем смысле. Марсия Кросс превратила Бри в персонажа, у которого каждое движение брови — это монолог о подавлении. Эва Лонгория была точно тем, чем должна была быть Габриэль: ослепительной и чуть более умной, чем позволяла себе казаться. Тери Хэтчер с Сьюзан справлялась честно, хотя сам персонаж был написан заметно слабее остальных — слишком реактивно, слишком в режиме жертвы обстоятельств.
Детективная линия, которая держала каждый сезон, — это одновременно сильнейшая и слабейшая сторона сериала. Сильнейшая — потому что давала структуру и напряжение, удерживала зрителя даже тогда, когда бытовые истории провисали. Слабейшая — потому что к пятому сезону авторы явно исчерпали формулу, но продолжали её эксплуатировать с нарастающей механичностью. Тайны становились всё более неправдоподобными, злодеи — картонными, а финальные разоблачения теряли ту человеческую достоверность, которая делала первый сезон таким точным.
Первый сезон — это вообще отдельный разговор. Он почти безупречен как пилотный год: концентрированный, злой, умный, с той иронией, которая никогда не переходит в издевательство. Тайна смерти Мэри Элис решена элегантно — и что важно, по-человечески: в финале оказывается история не про монстра, а про отчаяние. Дальше сериал начинал расширяться — в пространстве, в персонажах, в интонации — и расширение это шло неравномерно. Были сезоны ровные, были откровенно слабые. Восьмой финальный сезон попытался собрать всё воедино и частично преуспел — но к тому моменту сериал уже прожил немного дольше, чем имел право без потерь.
Отдельного разговора заслуживает то, как «Домохозяйки» работали с темой женской дружбы — и это, пожалуй, самое ценное, что в них есть. Четыре женщины на одной улице не просто соседки — они система взаимной поддержки, которая функционирует вопреки всем противоречиям, предательствам и разногласиям. Сериал никогда не романтизировал эту дружбу: показывал зависть, конкуренцию, мелкую злость, непонимание — и при этом настаивал на том, что связь сохраняется. Это честнее, чем большинство историй о женской дружбе в кино и на телевидении того времени.
Двадцать лет спустя «Отчаянные домохозяйки» смотрятся как артефакт конкретной эпохи — и одновременно как текст, который не устарел там, где был настоящим. Suburbia как ловушка, перфекционизм как симптом, брак как институт с двойным дном — эти темы никуда не делись, просто изменился язык, которым о них говорят. Сериал сделал их доступными для огромной аудитории, упаковав в жанр, который принято не воспринимать всерьёз. И в этом — его главная хитрость, его настоящее достижение и его ограничение одновременно: он всегда притворялся меньшим, чем был, — и поэтому так редко получал то внимание, которого заслуживал.
